Во мраке подземелья я б не стал

Смотреть поверх песков и вдаль,

Касаясь носом горизонта.

Смотрел бы точно себе в ноги и не смел я
Взору отводить на скалы вдалеке...

Средь тьмы во впадинах былого их величия

Всегда есть место взгляду хищному,

Горящему во мраке пламенно, но безнадежно.

Давно то было, и пускай,

Но сердце мне изжег он, помню я...

Я помню как узрел его впервые:

Зверь вышел из за поворота скал,

Так был прекрасен он и как горел…

От шерсти исходили струйки дыма,

И я смотрел, от гари и огня ослепнув,

Мне тьма заволокла глаза, все смеркло.
Тепло его манит, я чую, не подходит, далеко стоит.
И я почти что вижу, как дрожат его бока.
Заволновался, слышу, заходил по кругу,

И сразу стало горячей, огонь идет,

Идет ко мне и зверь.



Я подаюсь навстречу, пламенем объят и я,
Руками, ухватившись, чуть тяну его за шерсть.
Мягка, уверен, что красива,

Будто и не опалена,

Я таю, обхватывая лапы, шею,

Я алчу, алчу так сгореть до тла,

Но мир... вокруг лишь холодеет...

Металл, стекло, ночная трасса,
удар — и крик в глухой темноте.
Сирена рвёт промёрзший воздух,
кто выжил — решают на столе.

Друг — тишина под белой простынёй,
и мир усох, стал вдруг короче.
Мне сердце новое пришили
из чьей-то оборвавшейся ночи.

«Фонд из Америки оплатит,
шанс редкий, тут вам надо подписать».
И врач устало ставит дату,
чтоб мне рассвет ещё отдать.

Я вышел в город после швов —
в витринах лица как чужие.
Тихо шепчут документы:
«Донор… дела его плохие».

Я стал искать. Нашёл досье.
Приговорённый. Серийный. 13. Казнь.
И будто кровь во мне чужая
диктует мне жесты и приказ.

Я спорю с зеркалом ночами:
«Не я… во всём виновен он.
Во мне живут его детали,
его дыхание и закон».

А друг всё ходит по квартире —
молчал, как снег перед весной.
Он смотрит так, как будто знает,
что стало с жизнью и со мной.

Не возбуждает больше эротика,
нужны лишь холодные тела,
и что бы бабки перед гибелью
кричали страшно до утра.

Бабка голая, вспорота как рыба,
и я напротив, в кресле,
допиваю пиво, и ширинку застегну.
А сигарет-то нету, пожалуй, за покупочкой пойду.

А под подъездом —
Газеты, вспышки, камеры, лица,
журношлюшечьи вопросы — острые ножи.
«Вы обвиняете донорство?»
«Я обвиняю эту жизнь».

Судья читает приговоры
как будто лист календаря:
число убийств равняется числу сегодняшнего дня.
Пятница тринадцатая.
А я шепчу: «Во мне не только
моё — во мне ещё не я».
Американцы-суки, вот они виновны, да.
Пересадили в меня непонятно чьи слова.

И перед казнью — подпись снова,
круг замыкается в судьбе:
«Пусть эти органы ещё хоть
в ком-то дадут пожить сегодняшней звезде».

хлебобулочный подсчет
отопление не дожёг,
в дыме вкусный запашок,
пекарь хлеб свой продаёт

запах, иней, мусоровоз и дворник,
кроссовок путь, асфальт протёртый.
Пекарь слышит, как жену красивой
называет дворник-друг.

и витрина тёплым светом
утро делит на куски,
где-то чайник шепчет ветром
и скрипят во сне замки

пар из люков — тихий призрак,
день проснётся не спеша,
город пишет мелким шрифтом
на стекле свои слова

хлеба-булок недочёт,
дым-то слабый и не прёт,
булочник себя убьёт,
отопление и горький запах смерти
в переулках ветер чертит

иней трогает перила,
дворник курит у стены,
утро серое застыло,
жена краснеет зря,
между днями приунылая
будет новая заря

мусоровоз ворчит устало,
тащит ночь по колее кругом,
и, конечно, он не знает,
что гниёт, воняя, в его грязном багаже,
а город медленно, помалу
просыпается в золе

кроссовок шорох — шаг протёртый,
день идёт, сбился булочек подсчет,
и в оглядке к подворотням
кто-то снова жизнь ведёт

и в подсчёте хлеба-булок,
и в коптящем дыме труб
человек же, словно угол,
не вписался в этот круг.

Мы все — Карамазовы, брат мой,
По-разному сломаны, но в одном.
Один — с иконой, другой — с проклятьем,
Третий — с ножом и пустым судом.

В нас спорят сразу три голоса:
«Верь», «наслаждайся», «убей и молчи».
И Бог глядит не с вершины космоса,
А изнутри — сквозь наши зрачки.

Один кричит: «Если Бога нет — всё можно!»
Другой в ответ — на коленях стоит.
Третий молчит — и это тревожней:
Он слишком хорошо всё понял — и спит.

Отец — как грех, что не был наказан,
Как смех над детской святой слезой.
Мы все его убивали — не разом,
А мыслью, страхом, чужой рукой.

И суд не там, где свечи и люди,
И не в законах, и не в тюрьме.
Он начинается там, где ты будешь
Честен с собой в ночной тишине.

Свобода — страшная ноша, брат,
Её не вынести без любви.
Без неё человек — это только аппарат,
Что жрёт и верит, что жив.

И если Бог молчит — не значит, что нет.
Молчание — тоже ответ.
Он ждёт не праведных и не святых,
А тех, кто взял на себя чужой грех.

Мы все — Карамазовы. В этом беда.
И в этом же — шанс и свет.
Потому что любить — значит быть навсегда
Виновным за всех и за всё на земле.

Готических теней колоннада,
Химер застывший каменный караул.
И сводов сумрачная серенада
Семь долгих веков молитву не свернул.

Короли, нищета, любовь и ложь —
Всё слышал звон в медном непокое,
И капля крови на святом ноже
Терялась в благовонном ладане покоя.

Твои порталы — скорбные страницы,
Где каждый свод — как божественный закон.
И витражи, как вещие зарницы,
В пространство льют багряный, синий звон.

Ты — печаль, воплощённая в камень,
Последний стих, что вызов бросил дням.
Семьсот лет над Сеною стоя прямо,
Ты был свидетелем и радостей, и ран.

В твоей тени — королей походы
И шёпот тех, кто обречённым стал.
Здесь время слышит тихие народы,
Чей след века в молчании скрывал.

О, Notre-Dame! О, каменное чудо!
Твой шпиль взметнулся, будто просит знак,
И каждый камень — одухотворённый труд —
Хранит тепло исчезнувших рук.

Пожар, что опалил твои святыни,
Лишь на мгновенье скрыл твой лик святой.
Но ты восстал из пепла и руины
С немеркнущей, величественной красотой.

И горбун, и зодчий, и поэты
Здесь искали истину и боль.
Ты впитал их радости и меты,
В каменную превратив их соль.

Ave Maria Ave Maria
Несёт над крышами седая высь.
И душа Парижа, душа-проказа
Смиренно пред тобой склонится ниц.

Раз наступило время
взять и бросить племя,
оставить род и империи —
значит, наступило время
легче, чем было доселе.

Троя, Помпея, Рим —
бросил племя бедуин.
В их улыбках — клыки
под ярким светом луны,
кусают руки святые —
мир улыбчивее, но злей.

«120 дней Содома» или «мир до Адама»,
«Падший Ангел» или твёрдый канцлер,
Фердинанд Селин или Эдуард Лимонов —
в мире нет героев
и в нём же нет злодеев.
Есть только на дороге
выбор — что же сделать.

Как говорил классик современности:
жизнь в Ниццах и Каннах
или в хрущёвках Мурманска
по существу и результату
почти ничем не отлична.
Разница между мухой и Кантом
мне не кажется критичной.

И если велят мне дороги
оставить и землю, и дом —
я выйду туда, где ветер
не напомнит о былом.

Никто не прав, никто не виноват —
я прекращаю ваш е*лопарад.
Никак назад.
Дорога — всё, что есть.
Выбор — перелезть
через ограду-бред,
что в МРОТ или в забвение ведёт.

Где время не судит империй
и пепел не помнит имён,
где каждый идущий — лишь странник
среди уходящих времён.

И если всё это — дорога,
где нет ни святых, ни вождей,
то главное — сделать свой выбор
среди равнодушных путей.

Понимаю Сизифа — под каменным бременем,
его бесконечное восхождение,
и мысль, что счастье возможно
в самом моменте движения.
как писал Альбер Камю — в тиши и сомнении:
восстание выше спасения.
я видел мир ваш с виселицы,
как призрак на башне Эльсинора,
где Гамлет шептал о сомнениях
сквозь треск театрального хора.
и в этом театре трагедии
мы — зрители и свидетели,
в партере своей биографии,
что пишется с грубой орфографией.
А мир — он любит трагедии,
любит падения с высоты,
как Икар, опалённый пламенем
собственной дерзкой мечты.
он падает — публика смотрит,
он падает — молчат небеса,
и каждый в душе повторяет
тараканьи молитвы, но это просто слова.
хочу, чтоб время брожения
казалось не катастрофой,
а долгим путём исцеления
за тонкой душевной строфой,
где боль — это часть преступления,
Раскольников остался вне времени.
я видел, как солнце садилось
без моего разрешения,
я чувствовал в груди осколки,
глухое, немое жжение.
жизнь продолжалась спокойно —
без паузы, без сожаления.
никто не узнает об Икара падении —
лишь строчки — попытка спасения.
и если уж быть откровенным —
себе я честно скажу:
спустя долгие странствия времени
я многое понял —
но всё же себя не пойму.

Часовые стрелки прознают моё сердце,
в новый день пытаясь открыть дверцу.
Минуты — как воры — шагают, пульсация,
в моменте теряется гравитация.

Я сел бы в свой ТАРДИС —
синяя будка, полёт.
Застынут у времени карты,
её свод правил падёт.

И я бы сел в свой Делориан,
разгон — восемьдесят восемь миль в час.
На приборной панели — пароли,
наберу их, чтоб сразу удрать.

Секунды щёлкают — будто затвор,
время стреляет без лишних слов.
Я вырываюсь в ночь, угоняю вагон —
восемьдесят восемь — и рвусь на разгон.
Стальной Делориан, верни меня в дом,
где мы ещё целы, где мир не знаком.

Молния вдарит в часы —
и стрелки пронзят моё сердце.
Но время мчится в разы
быстрее, чем мог я надеяться.

Фильмы про полёты во времени —
где скорость как шанс всё начать,
где можно ошибку стереть без усилий
и заново сцену сыграть.

Я бы вбил дату — до первой ошибки,
до фразы, что стала ножом,
в тот день, где мы искали защиты
и время пропахло костром.

Разгоняйся, вагон — Делориан мчится,
искрит по асфальту огнём.
Давай же — сегодня я автор кино,
хоть в жизни статистом рождён.

Горячий шёпот, сбитое дыханье,
и дрожь, бегущая во тьме.
В густых тенях — твоё сиянье
в честном, стройном неглиже.

Вздохи тишину лишь прерывают,
и ночь качается волной.
Руками трогаем, не понимая,
где кончаешься ты — и начинаюсь я.

Рука скользит по изгибам тела,
словно парус по волнам.
Море, что же ты затеяло?
Как же я приплыл туда?

Как же ты меня согрела —
этот день прожит не зря.
И в темноте пылают смело
наши хрупкие тела.

Наконец корабль мой усталый
распластался и встал на мель,
и ты-русалка из этой дали
всех прекрасней из морей

О, море — без тебя задохнусь,
amore love — я снова алчу.
С тобой одной я удержусь,
amore love — сплестись я жажду.
О, море — вновь тебя хочу

Где же ты, мой Херувим?
Весна — а я опять один.
Весна, а я опять один.
Был ли я всегда таким?

Пачка смятая в кармане —
как контракт на тишину.
Я иду домой по лужам —
это странствие в бреду.
Помириться с кем-то нужно,
а я по лужам всё бреду.

В пути кого-то потерял я —
скажи мне, не себя ли?
С кем же помириться надо?
Кто же не догнал нас?

«Весна, ну что же, я один?
Ныть когда мы прекратим?
Почему же я так нелюдим,
друг мой добрый никотин?
Ныть когда мы прекратим?»

Поднимаюсь на высотку,
со мною дух мой в нигляже.
Дым чертит мои портреты
на последнем этаже.
Я пытался кем-то стать, но
мне свободнее в прыжке.

Скорая воет где-то рядом,
кто-то снова выбрал боль.
Мир ломается не громко —
словно сыплет в раны соль.

Скорая воет где-то рядом —
кто-то выпал из окна.
Осуждать его не надо —
он лишь учится летать.

В полёте вязнет время,
в окнах слышу голоса.
Юность машет мне в прощанье,
юность, что за чудеса?

С крыши капает прощение,
и асфальт краснеет зря —
ведь минуту он, летая,
пытался ангелом лишь стать.

Что же — шёпот Херувима
был всего лишь я?
Ангелы весною учатся летать.
Два ощипанных белых крыла
не поднимут в небо больше себя.
Лишь сказало небо ему тогда:
Он создан ползать, но не летать.

Я не помню, как это случилось.
Не было ни вспышки, ни голоса, ни машины времени.
Просто в какой-то момент воздух стал легче — будто его ещё не успели отравить будущим.

Двор оказался меньше. Деревья — моложе.
Снег лежал нетронутый, честный, без следов сирен и новостей.

Она стояла у подъезда. Живая. Настоящая.
Без того знания в глазах, которое приходит позже.

Я подошёл, стараясь не смотреть слишком долго.

— Какой сейчас год? — спросил я.

Она удивилась.

— Две тысячи тринадцатый. А что?

Я кивнул, словно сверился с расписанием.

— Тебя ждёт очень крутой год.

Она усмехнулась.
Так смеются те, кому кажется, что впереди просто жизнь, а не дата.

Мне хотелось сказать больше.
Предупредить. Увести. Захлопнуть двери.
Спрятать её от асфальта, от металла, от одной единственной секунды.

Но слова не подчинялись.
Они обходили главное,
будто само время стояло рядом и вымарывало из моей речи всё лишнее.

И я понял:
я здесь не для того, чтобы менять.
Я здесь — чтобы увидеть ещё раз.

Она что-то рассказывала, щурилась от света.
Свет был точно таким же.
И от этого становилось тяжелее.

— Мне пора, — сказал я.

— Уже?

Я смотрел на неё и чувствовал, что секунды мне не принадлежат.
Что даже этот разговор — часть чьего-то расчёта.

— Я не хочу уходить.

Сказал это честно.
Впервые.

Она шагнула ко мне —
и мир натянулся, как плёнка.

Воздух стал густым.
Качели продолжали скрипеть,
но всё остальное отодвигалось, будто за стекло.

Я попытался остаться.
Не двигаться.
Не дышать.

Но возвращение не спрашивает согласия.

⸻

Я открыл глаза в своей комнате.
Тот же потолок.
Тот же год, который уже произошёл.

Ничего не изменилось.

Ни дата.
Ни металл.
Ни пустота.

И тогда стало ясно:
будущее не ломается от сопротивления.
Сопротивление — часть конструкции.

Мы называем это выбором,
но, возможно, это всего лишь способ судьбы
доставить нас туда, куда нужно,
так, чтобы мы думали, будто шли сами.

Миру не то чтобы плевать.
Он просто не замечает.

Две тысячи тринадцатый всё равно случился —
с моим приходом,
с моими словами,
с моим «крутым годом».

И, может быть,
я всегда там стоял.
Всегда говорил это.
Всегда уходил.

Не потому что не смог изменить.
А потому что менять было нечего.

Кроме одного —

того, как сильно
я теперь помню её смех.

О, небо, скажи — почему
Мне дарован пожар одному?
Почему моя страсть — приговор?
Почему твой взгляд — как костёр?

Я не святой, я не зверь,
Я — только поклонник твоих алтарей.
Я рву свою веру на части,
Но снова вхожу в огонь страсти.

Я душу продам за ночь с ней,
Я честь свою раздам за это.
О, Мадонна, не принимай на свой счёт,
О, Мадонна, дай увидеть её.

Мне рай увидеть не дано —
Дай увидеть лишь её.
Пусть ангел смерти меня заберёт,
И в час последний я согнусь.

И буду молить: «Я грешен, каюсь».
Ну и пусть — не верь тому.
Я дверь её уверенно найду
И лишь к ней одной преклонюсь.

И пусть доносится из уст,
Что каюсь без конца.
Я грешен буду и во лжи,
Ведь видеть буду лишь её глаза.

⸻

Если любовь — это суд,
Пусть меня первым сожгут.

Если любовь — это грех,
Пусть осудят меня на смех.

Если любовь — это крест,
Я сам на него взберусь.

Колокола! Гремите сильней!
Пусть город услышит о ней!
Пусть стены запомнят мой крик:
Я грешен — но я велик
В своей обречённой любви.

Я знаю — паду так с небес,
Неся твой огонь сквозь отвес.
Пусть герань и взрыв — одно,
Мне выбрать её лишь дано.

Я снова проснулся не тем, кем ложился,
Комната дышит багряной тоской.
Свидетели-стены молча клялись мне,
Что ночь не уведёт меня к себе на убой.

Фонари за окном и мои распятые нервы —
Это город гудит под кожей моей.
Я прячу ладони в карманы от веры,
Чтоб не увлечься снова за ней.

Ты где-то идёшь по асфальту чужому,
С ребёнком ли, с дымом ли, с болью в груди —
А я остаюсь в полусне полудома,
Где двери ведут в алкоголь, в никотин.

Я видел во сне — ты стояла у моста,
Вода под тобой не имела лица.
Распад мне сказал: «Не бойся меня,
Я — это лишь форма конца».

Но я не поверил — я алкал спасения,
Как зверь, обожжённый своим же огнём.
Я путал любовь и её отражение,
И путался в сердце с собою вдвоём.

По венам — не кровь, а ветер забвения,
По нервам — усталый, надломленный ток.
Я стал для себя самым точным ответом
В самый неправильный срок.

Я просто человек, что хотел быть бессмертен
В чьих-то чужих руках навсегда.
И если однажды я выйду из клетки,
Не помня ни имени, ни адреса, коли
Весна встанет у дверного стекла
И громко промолвит: «Ты жив… ну что ли, ура?..

Я забыл тебя, я забыл тебя
В отражениях луж и в остатках дня.
Фонари горят — как сбившийся пульс,
И вены трясутся, но не греют нас.

Я забуду тебя, забуду тебя
В подъездах пустых, в глупых происках сна.
Слова рвутся — как под дождём плакаты.
Я забуду лишь, пока не вспомнится весна.

Как тебя забыть, ну как же мне забыть?
Если ночь кричит ресницами твоими.
Если каждый сон — ладонью на груди,
Если каждый вдох — разрезан шёпотом зимы.

Я тебя не забыл, я тебя не забыл,
В запахе дыма, в трещинах жил.
В мыслях чужих обречённых мозгов,
В твоём «не вовремя», в каждом из снов.

Помнить буду вечно, вечно помнить тебя,
Как соль — раны, как глина — мастера.
Как город помнит руины и голод блокад,
Я помню мой лучик в чужих облаках.
Молюсь за счастье твоё в чужих сильных руках

Я любил тебя, как не любят люди,
Я люблю тебя, как любил бога Иуда.

Я забуду тебя не забыть.
Я забуду не забыть тебя.
Забуду ли я тебя не забыть?
Забуду ли я? — тебя не забыть!

Марк Серый 2
*Прости меня*


I
В дребезге стекол металл дрожит,
Внутри — предсмертный, жуткий плен.
Мать без сознания, сердца стук молчит,
А ты, закованная в металл, — мой аленький цветок в тени.

Скрежет металла, треск стекла,
Авария… авария…
И в глазах твоих — весна,
Что не расцвела уже никогда.
моя сестра… моя сестра…




*Я всегда*
II


Ты еле дышишь, рана глубока,
Смотришь на меня, слова ждут.
Я вижу, что нужны, но не даю.
«Словом спасти тебя я не смогу»

Обида жгла, но жаждала помочь,
Страх сковал, никогда не был я готов
Заплатить за скупость и молчок.





*тебя*
III


Разлом судьбы, железный, острый край.
Никак назад.
«Мама… Марк…» — застывший крик, прощай.
читал в глазах:
«Меня не забывай» «прошу лишь вспоминай»
В них боль и страх, что тянут в никуда.
Я тебя никогда…
Ты не ушла… ты умерла.
Простила ли меня?
Прошла ли прощение через тебя?
Столько лет прошло, а рана — как вчера.


Мне обещали, что этот взгляд,
В аду меня вечно будет терзать.



*буду помнить и любить*
IV



С тех пор мою жизнь жил кто-то другой.
Мне тридцать, мне сорок — я ровесник с тобой.
Эта сцена в сердце — как заноза,
Терзает ночь, терзает хмурый день.
Не сказанное слово — вечная угроза,
Висит, как над бездной, тягучая тень.





*обещаю*
V



И вот я бегу, и вот я стою,
Хромым марафоном по жизни своей.
С пустой половиной души,
И никогда я не был готов,
Но помню тебя,
Мой аленький цветок,
И этот взгляд после смерти меня заберет.

Боюсь не боли, не последних мук,
А тишины, где гаснет всякий свет.
Где разомкнётся тёплый круг из рук,
И на вопросы больше нет ответа.

Мы строим замки на песке времён,
Надеясь обмануть финал игры.
Но каждый здесь с рожденья обречён
Уйти в туман до утренней поры.

Философ скажет: «Смерть - всего лишь сон»,
Что это переход в иной виток.
Но сердце бьётся в ритме в унисон
С животным страхом, глядя на восток.

Зачем бежим, сжигая календарь?
Копим обиды, деньги и слова.
А там, в конце, лишь пустота и гарь,
И над могилой жухлая трава.

я чувствую дыхание у спины,
Незримый холод, вечную печать.
Мы все в итоге будем прощены,
Но как же страшно это принимать.

Я люблю тебя, хоть знаю, что не стоит,
Что останусь я один в ночи.
Развернув любовь, как старый свиток,
Найду лишь боль и пустоту внутри.

Ты – призрак мой в тумане дней,
Ты – боль, что пульсом бьёт в висках,
И нет верней, и нет родней,
Чем яд и безразличие в глазах.

Я пью твой яд, твой горький яд,
И каждый вздох – как приговор.
Ты – мой закат, мой ад, мой клад,
Мой вечный, мрачный разговор.

И ритм стучит, как молоток,
В груди, где стынет наша страсть.
Ты – мой итог, мой срок, мой рок,
Моя отрада и моя власть.

Твой каждый вздох – обрывок сна,
Твоя любовь – моя незримая весна.

Как ржавый гвоздь в стене пустой,
Висит во мне твой силуэт.
Ты – мой наркотик, мой покой,
В мыслях крутишь пируэт.

И каждый день, как чемодан,
Набит тоской, пустой тревогой.
Ты – мой единственный капкан,
Мой верный путь до острова порока.

По венам – стук, как метроном,
Гонит тоску, как чёрный дым.
Ты – мой личный, адский дом,
И я навеки стал твоим.

В пыли забытых карт, где звёзды —
Незримым бисером рассыпал Бог,
Бредёт седой, в одежде грёз,
Что в тайных тропах видит свой венец.

Он не из тех, кто в шумных городах
Ведёт учёт потерянных минут. Его душа — неведомая гладь.
Не слышен стук часов, не бьёт курант,
Его тропа — не вымощенный путь.

Его глаза — два моря, что хранят
Мелодию несказанных им слов.
Там замки из тумана, что парят,
И песни эльфов, что гласят
О муках вещих старых снов.

Меж гор, что спят под пледом облаков,
Где эхом вторит каждый тихий вздох,
Он ищет край, свободный от оков,
И там найдёт свой истинный чертог.

О мире, чуждом суете земной,
Где каждый шорох — истины исток.
Он ищет отблеск вечности иной,
Где смерть изгнана давно долой.

Там нет законов, написанных в пыли,
Ветхих скрижалей, что тянут вниз, к земле.
Там сердце — компас, ему велят пути
В просторы света, туда, где нет нигде
Печали, боли, тревоги, суеты.
Идёт он дальше, сквозь годы, сквозь века,
Пока не выцветет пыль и не сотрётся след.
Его душа — как птица, что легка,
Что может от мыслей мнимых заржаветь.

В пыли забытых карт, где звёзды —
Незримым бисером рассыпал Бог,
Бредёт седой, в одежде грёз,
Что в тайных тропах видит свой конец.

И в небо выстроенный мост
Совсем от боли заберёт.
Ну вот и в вечности итог —
Лишь вблизи, когда ощутимым стал тот срок,
Конца той жизни, что он вёл
В грёзах раненных эпох.
Но разве возможен в принципе итог
В вечности самой?

на полпути к вратам,
фазе сна четвёртого, быть может,
провалившись в бездну замка бесконечного,
вдали над тропинкой клетчатой,
между путями млечными,
в тьме ночной солнце мёртвое замечу.

в ноги в день иной себе смотрел бы,
на бегу за мечтой поскользнусь, что
«на слезах ночных» доносится из чьих-то уст.
глаза поднял — у ног её,
слезами её ноги ветром замело.

что за зверь иль дева?
на землю она ко мне присела.
о, как бы мне хоть слово взять.
«заметил ли ты мёртвое небо?»
ответить я никак не смог,
но стало легче сердцу моему.
как жаль, что всё не наяву.

когда же время близилось к утру,
ведёт она меня куда-то.
увидел я, как, разгоняя тьму,
она великой обладает силой.
о, как же я тебя люблю,
о, как же жаль, что не наяву.

убитый мир тревогой раковой,
всюду вижу я над головою
обладающей силою рукою.
она покажет на свои покои.
услышал я, что там такое
сокровище, большое, золотое,
каких не видали герои.

чувства не смог сдержать в груди —
я плакал без конца,
ведь проснусь же утром я.
призналась дева, что бриллианты
найду я завтра в парке днём,
подойти лишь надо с краю смело
к женщине с ребёнком под рукой,
и сокровище то золотое
обретёшь ты в девице земной.
Жаль ли мне, что сокровище в руках иной?

Души, что в вихре Аидова Ада,
Бьются о скалы безмолвных дворов,
Шепчут, что грешны они слишком мало,
А Сизиф служить ему вечно готов.

Камень, что тащит он вверх под накалом,
Зная — обрушится снова с высот,
Снова начать, подчиняясь порядку,
Где каждый корабль к причалу придёт.

Тени героев стоят у порога,
Пыль их сандалий — как тихий укор,
Старые боги глядят слишком строго,
Молча считая утраты боёв.

Мойры смеются над клятвой и страхом,
Режут без жалости тонкую нить,
Сердце стучит под железным панцирем праха —
Просит не славы, а просто пожить.

Мойры, плетущие судьбы, бесстрастны,
Равнодушны к сказкам — и нити рвут,
Пальцы в узлах — память о прошлом,
Тонкая пряжа — вчерашняя боль.

Мойры играют в битву тетивой,
Пока у людей — битва под горой.
А мечник золотой, что вечно молодой,
Убитый натянутой струной, умчится за звездой
В Аидовы покои, где муки Ада — уже не земного
—
не дадут ему покоя.

-середина февраля —
снег приходит мыслями-

ночью кровать отплывает от берега,
комната — тихий, стеклянный вокзал.
я проверяю, на месте ли стены,
стены кивают — и я засыпаю.

-и жить — то ли страшно хочется, то ли нет-

в кармане ключи от чужих коридоров,
я их нашёл — значит, были мои.
кто-то оставил под лестницей волос,
я его взял, чтоб кормить голубей.

-жизнь — это когда не спал двое
суток-

утром соседи растут из розеток,
медленно тянут ко мне провода.
я улыбаюсь — нельзя же обидеть
тех, кто приходит ко мне без лица.

-в надежде наладить режим-

аккуратно считаю ступени —
если пропустишь, они обижаются.
люди — как мокрые тени на стенах,
смотрят, но будто бы не отражаются.

-решаешь не спать до полуночи-

если однажды исчезнут все двери —
значит, я всё-таки вышел туда,
где не считают потери и потеряют меня навсегда.

-повиснуть на проводе или стать героем, продержавшись-

я просыпаюсь — и снова не знаю,
с каким лицом мне сегодня родиться.
вместо сердца —
гудящее пламя

-Боже, как же мне скучно жить-

я смеюсь — и слышу осколки,
они звенят вместо слов,
не помню, как было до,
ведь «до» — это выдумка докторов.

-Зачем ты создал это убогое смертное тело?-

-мысли о смерти глупы-

оковы плавят плоть и кости,
цепи врезаются в руки.
реки гноя — единственное питьё,
и каждая капля — проклята навеки.

-ведь этим ничего не изменить-

руки ищут прохладу, но касаются серы,
и души — как тлеющий пепел в огне.
огонь вонзает когти в души,
и кожа плавится, и мысли тают.

-я очутился в царстве минералов-

-и всё вокруг заковано в броню-

Сиреневое небо закутало наготу
в фату облаков — кудрявый парад.
Собачьи сердца ищут пристанище нагло,
певучим ветром тревожа град.

Товарищ мой — берегите себя,
скоро весна, ведь скоро весна.
Морося небеса занесли деревца —
не тревожьтесь, товарищ мой: скоро весна.

Фонари, как солдаты, стоят на посту,
ждут приказа — кому догорать.
Леса обнажатся, покажутся голыми —
и нечего будет скрывать.

Медведям постели покажутся тёплыми,
город свернётся в ночной разговор.
Матери выйдут за мелкими покупками —
будто спасают привычный узор.

И мы между снегом и тающим временем
держим дыхание — шаг до тепла.
Товарищ мой, если станет потеряно —
помните: всё-таки
скоро весна.
Положите петлю под матрас —
шелковистые вихри волос теребя.

В горниле страсти, алхимик юный,
Коснулся тайн, что мир хранил.
Любовь, как пламень, сердце чуя,
Он золото рекой творил.

Но не для власти, не для славы,
Металл сей блеск он создавал,
А чтоб любимой образ ясный
Бессмертным с эликсиром стал.

Он годы клал, здоровье – в жертву,
Пытаясь формулу найти,
И часть души, как дар заветный,
В сосуд волшебный перелить.

В глазах тускнел огонь познанья,
В морщинах пряталась печаль,
Но все сильней его желанье
Развеять над любимой даль.

И вот, напиток лунным светом
Залился в колбе, словно сон.
Она испила… Счастье это
Затмило все, что знал он до.

Но сил создать себе не стало,
И жизнь угасла в тот же час.
Любовь – вот жертва, вот начало,
Бессмертье – в любящих сердцах.

А помнишь чудные мгновения,
Где не было в душе презрения?

А помнишь — письма до рассвета,
Где вместо сна — любви сонеты,
Мы были в разных точках света,
Но ближе нас, казалось, нет.

Мы знали всё: от страхов тайных
До мелочей прошедших дней,
И состязались так нечаянно —
Кто кого сделает счастливей.

Ты была нежной, слишком чистой,
Как будто не из наших лет,
Любила книги, краски, смыслы,
Во всём искала вечный след.

В тебе жила печаль немая —
Ты прятала её в рукав,
И руки, кровью истекая,
Кричали миру: я сложна.

Ты — будто дворянка из романа,
С печатью грусти на лице,
Прекрасна, умна и так ранима —
Наверно, потому и без друзей.

Я рядом с тобой был тише, ниже,
Глупее — как мне тогда казалось,
Ты столько знала, столько слышала,
А я бежал, чтоб не отстать.

Ты спрашивала что-то о книгах —
А я их толком и не знал,
Не был я там, на той Голгофе,
И Воскресенья не видал.

Я сочинял тебе ответы,
Как будто видел всё во сне,
Слова — красивые монеты —
Пускал, чтоб быть с тобою наравне.

А ты смотрела так коварно,
Глаза — как зеркало воды,
Я в них тонул, курил сигары,
Лежал на зелени мечты.

И изумруды твои знали
Ещё до выдоха тех слов:
Про Голгофу я не знал —
Но знал, как выглядит любовь.

И всё же — читал, учился, спотыкался,
Хотел быть равным хоть на шаг,
Мне важно было — чтоб ты знала:
ради тебя кем угодно мог бы стать.

И вот однажды расстояния
Сдались под тяжестью любви,
Экран погас — и ожидание
Сменилось дрожью на пути.

Мы шли навстречу, словно из снов,
С боязнью — вдруг не совпадём…
Но сердце знало всё без слов
не разлить нас никаким дождем


И всё же — правда вышла позже,
Не в письмах, не в красивых снах:
Я был резок. Я был жёсткий.
И часто — просто не был прав.

Я командовал, ревновал без меры,
Ломал, не ведая зачем,
Свою неуверенность и страхи
Я прятал в тоне «я сильней».

Из глупости — не от злобы,
Из страха — не от высоты,
Я путал власть с заботой,
А любовь — с правом быть судьёй.

Ты тише становилась рядом,
А я всё громче и грубей,
И то, что было нежным взглядом,
Сменилось холодом теней.

Я сам разрушил то, что было,
Не потому что разлюбил —
А потому что не хватило
Ума любить, а не давить.

А все же любовь была
и как же нас она ломала.
О, как красива луна в твоей комнате,
И как же злобно её лик
Мне о тебе напомнит.

Сначала просто фраза — без злости, без огня:
«Я слышал, там случилось… да вроде ерунда».
В подъезде, между делом, под чай и под дымок
История родилась — и вышла за порог.
Никто не видел лично, но кто-то «точно знал»,
И страх пошёл по венам, как будто так и ждал.
Факты — без фамилий, причина — «почему-то»,
Но слуху не нужна ни правда, ни минута.

У первых были «чеченцы» — сказали невпопад,
Без лиц, без имён, просто образ для цитат.
Во вторых устах — «чехи», «чехословаки»,
География тонет в тревожном полумраке.
Акцент стал громче, жесты — злей и резче,
История жиреет, чем дальше — тем бесчестней.
Никто не врёт нарочно — в этом главный фокус:
Искажение растёт, когда молчит вопрос.


Потом сказали: «славяне» — уже привычней слух,
Свои и не совсем, но вроде бы без пуль.
Добавили мотивы, подвалы и ножи,
Хотя вчера там не было ни тени, ни души.
История сменила цвет, как старое стекло,
И стало «слишком ясно», хоть ясно не было.
Чем ближе к «своему» — тем громче крик и злость,
Слух любит упрощать, чтоб легче лечь на кость.


А дальше — «русские», и круг почти замкнёт,
Теперь уже не страшно — теперь наоборот.
«Ну да, свои же, что с них взять, обычный день»,
И ужас растворился, как утренний туман и лень.
Та же история, но вычищен накал,
Сюжет один и тот же — сменился лишь финал.
Слух не меняет сути — он меняет лица,
Чтобы каждому удобно было с ним смириться.


Слух — это вирус речи, без формы и границ,
Он скачет по квартирам, не проверяя лиц.
Он не за правду — нет, он за передачу,
Чтоб дальше побежало, не думая, на сдачу.
И если хочешь знать, где истина живёт —
Она молчит последней и редко в слух войдёт.
Пока слова бегут, меняя имена,
История одна —
а ложь у всех своя.

Сначала было просто слово —
его сказали шёпотом в дверь.
Потом добавили интонацию,
чтобы звучало чуть пострашней.
Слух — это правда без костей,
её легко согнуть и сломать.
Она не знает имён и стран,
ей важно лишь — передаться.

— Да сука, что за нахуй тут творится?

— Не блюейте в клубе, молодой.

— **** я ваш клуб, у меня в глазах двоится.

— Заказ хоть оплатите картой?

— *** те в горло, от напитков внутри горит все.


[по телефону]
— Ало, малышка, ну что там, спишь?
Это я — просто отброс, гриш?
Да что бы я и что бы пил — да брось, ты слышишь.
Снишься мне на ходу, а выпил может лишь винишко.
Зря ты злишься, давай-ка без излишеств — залечу.
Да не ты залетишь, глупышка, слишком много о себе мнишь.


*ДЫЩ*
— Ой, блять, за что ты ****ишь? — да хоть в ебло не надо бить.
Оплачу я картой, блять, ну ладно.
Вертухай ****ый.


[по телефону]
— Ало, малышка, слышишь, ну?
Ну и сука ты, и стонешь паршиво, и на спине у тебя прыщи…
Ало…
Ну хоть завтра-то напиши?..
— ш-ш-ш…(шипит телефон)
— ну и шлюха

Если Бог когда-нибудь выкрутит лампочку
и солнце выключится для нас навсегда,
в маленькой квартире мы молчим словно в тряпочку,
пока люди свои последние письма строчат.
Ужаленный холодом, весь до костей,
буду греть твоё тело, зубами стуча.
Как Прометей отдам тебе жар —
неважно, что губы твои молчат.

Когда же Бог купит лампочку новую,
и замёрзшие краны
вновь рекой потекут,
а лёд станет тёплым, сравнимым с кровью,
лучи обстоятельств нам крылья сожгут.
Нас раскинет взрыв по миру,
Амур вдруг с неба, убитый, рухнет
с пронзёнными ладонями стрелой.

В разных концах планеты,
видя шрамы от прошлых лучей,
мы будем слать друг другу советы,
как жить, не касаясь прежних теней.
От крыльев остались прожоги —
следы неудачного полёта,
мы учимся ходить по земле,
делая вид, что не знаем намёков.
И станет ясно не сразу,
а бесконечное время спустя:
мы выжили порознь, а значит,
вместе нам было не выжить никак.

А Бог стоял на балконе и смотрел,
смоля сигарету, не пряча зевок,
фонариком водил по нашим телам,
как будто искал, где ещё огонёк.
Он знал, что спасать уже поздно давно,
и свет не для нас — лишь привычный жест,
и пепел летел с высоты на асфальт,
как память о том, что он всё-таки есть.

Грёзы гроздями
вбивают в руки гвозди мне,
и между снами
я растворяюсь в тишине.
Слёзы через ноздри,
смягчая кости,
рвутся в мозги
и топят мысли мне.

Разбить бы грёзы
и замереть в экстазе
рая жизни здравой.
Но не разбил их — не посмел,
я просто жил, не просыпаясь.
И каждый день чего-то ждал,
теряя дни, не ошибаясь.

Живи не по мечте —
живи тем, что тебе досталось.
Стоит только захотеть —
но мир не склонен к оправданьям.

Но грёзы — яд в хрустальных чашах,
лишь ласкают нас без края.
Чем образ чище и чем ярче —
тем жёстче правда убивает.

Моя подруга, вы проснитесь —
Какой чудесный зимний день.
Вы ощутите близость чуда,
Ведь снег — талантливый актёр.

В лесу он спрячет слёзы в лёд,
Тончайший, хрупкий, голубой.
А плед укроет от невзгод,
И вами наполнится покой.

Поля блестят под ясным светом,
И каждый свет, мой добрый друг,
Мы будем видеть в этом мире
Трещит манящий снежный звук.

И всё вокруг, как в дивной сказке,
Сияет радостью в окне.
И счастье, я надеюсь,
Вы найдете и во мне.

И лёгкий ветер шепчет нежно.
Мы будем видеть мир в ответ,
Где всё живёт любовью вечно.
Где мы под пледом вместе
Будем радостно встречать рассвет

сорок лет скитался странец,
большой народ и Моисей.
в сороковых годах искал их немец
и приглашал на газа-карусель.
сорок лет — и кризис грянет,
Сектор Газа слушает кобель,
маной небесной, взрывами, бросается царь-иудей.

сорок дней потопом накрывает мрак — их обитель,
но так же сорок дней поста их Бога не забыта,
и в сорок лет другой пророк миссией проник,
как в сумерки — молитва.

и сорок раз земля дрожит,
как будто гнев её неистребим,
любовь моя — бесспорна,
но и гнев — невыразим.

и кто-то скажет: «так устроен
этот круг, судьбы хребет»,
но если сорок раз нас топит,
значит, кто-то жаждет наш ответ.

и в день, когда придёт вопрос:
«почему вы жили в скверне?» —
мы поднимем книгу, вспомним голос,
что вёл сквозь сорок бурь,
кто шёл совсем от злобы холост.

и может, Бог посмотрит строго,
но голос скажет нам внутри:
«быть человеком — это много,
когда весь мир — в огне зари».

и сорок лет, и сорок дней,
и сорок раненых эпох —
всё лишь попытка тех людей,
кто, падая, всё равно вставал,
чтобы услышать первый вздох.

сорок точек тех времён
их можно нитью в круг связать,
порочный круг сороковой
нам точно надо разобрать.

сорок кривых дорог к спасенью —
и каждый шаг вели враги,
но каждый след — к преображенью.
Иди, иди, пока кто-то не стер следы.

и если сорок тысяч правд
сойдутся в ночь на Страшный Суд,
мы не умолкнем — скажем вслух
то, что века в себе несут:

что человек — не ангел, нет,
но он способен на усилие;
и то, что Бог спросить намерен,
мы тоже в сердце долго слышали.

сорок минут, чтоб мир понять,
сорок секунд, чтоб вымолвить:
разобран круг — пора собрать
ещё четыре.

Сначала — белый. Только белый.
Ни неба, ни земли — пустяк,
как будто мир ещё не создан,
но смерть от страха уже сожгла косяк.

И лёд трещит — не от морозов,
а от того, что время вспять
решило двинуться, и мёртвых
вынудило встать.

Они поднимались без усилий,
как тень встаёт от света дня.
Без пола, возраста, имен —
лишь оболочка бытия.

Ни бород, ни волос — голо.
Как будто жизни не было никак.
Они стояли, как солдаты,
не смев ни плакать, ни вскричать.

Кто я? Что я? Страшно, почему?
Не спрятаться, не умереть.

А сверху — только белизна,
и в ней — присутствие настолько
страшное, что кровь
кипела обжигая кожу.

Тишина стояла веками,
пока Он — не заговорил.

Голос громом вопросил:
— Скажите, дети, почему вы жили мерзко?
За что любили грех? За что вы предали Меня?

Люди от страха вырвали себе волосы
и пальцами тыкали в друзей, в мать и сына,
обвиняя всех.
Спасти бы лишь себя —
никто не мог иначе,
потому что ответов не было.
Потому что никто не верил в это.
Прошли века.
И даже стыд — забыл, за что он здесь.

И тишина опять упала,
словно гильотина на повинного раба.

Один — кто был, кто стал — не ясно,
ни женщина ли он, ни муж,
ни старец, ни юнец —
взял дрожащими руками
книгу,
выпавшую из болота белой пустоты.

Обложка тёмная.
Слова знакомые.
Достоевский.

он поднял её и прошептал:
— Вот… здесь ответ. Я думаю, ты примешь…

И вновь качнулась тишина.

А Бог взглянул —
и улыбнулся.

Прощён был каждый.
Никто не понял, почему.
То ли в том ответ в искусстве,
то ли в Фёдоре самом,
а может, ты сам придумаешь, в чём смысл.

Первородный грех прощён,
и в Эдем обещанный зайдём.
Какая же странная свобода тут,
в раю, без возможности выбрать страх…

КУПЛЕТ 1

я же верил каждому обещанию,
мы вдыхали вкус солёный ночами,
осенние дни на нас кричали —
почему всё разрушили мы сами?

в тебе есть черты моей мамы,
и, как она, ты умеешь ранить.
притворилась бы ею — хоть на миг,
я бы стал твоим сынишкой…
в твоих руках старел бы тихо —
наверное, глупо, слишком.

;

ПРИПЕВ


как же мне прожить эту осень?
мимо, без слёз, пройти мёртвых сосен?
как будто ты не любила вовсе…
как же мне прожить эту осень?

;

КУПЛЕТ 2

пока в спячку уходят мишки,
пальтишко, кроссовки, пивная отрыжка —
и снова вприпрыжку по трещащим суткам…
так ли прожить эту осень, скажи?
рутина, как вшивая собака,
грызёт мои дни — до кости внутри.
почему так мало — просто любви?

прошу, хоть раз посмотри, ведь все мои
мысли — о тебе, и осень — о тебе.
мысли пружинят от тебя — ко мне,
но от этого всё равно
нам не быть наравне.

;

ПРИПЕВ

как же мне прожить эту осень, скажи?
мимо, без слёз, пройти мёртвых сосен лжи?
как будто ты не любила вовсе…
как же мне прожить эту осень?

;

КУПЛЕТ 3 (Бридж)

я больше не буду рыть себе яму,
выдавлю всё, что гниёт внутри,
уже плачут по нам — смотри —
уже плачут по нам перелётные грачи.

мышечные зажимы,
в сердце — лживые ножи…
скажи, есть ли во мне… черты мужчины?..
нет. нет. нет.
как прожить эту осень — скажи?

;

ФИНАЛ

я прошу тебя —
не любовь даже, а взгляд.
я люблю тебя —
вновь в душу разряд.
взгляд… взгляд…
не ругайся, я слаб.
позволь таким быть.
позволь нить жизни разрубить
свою… позволь таким быть.

если б только я знал,
что тебе будет не всё равно,
если я пролечу мимо окон домов —
за меня всё сказал бы прыжок.

Я пью этот вечер — как яд из стакана,
и каждый твой взгляд — мой финал, моя рана.
Мы были, как пепел и снег — одинаково странны,
но я всё ещё жду, хоть давно опоздал.

Я дышу тобой — даже в дыме вокзала,
в шрамах от слов, где любовь вырезала.
Ты — тихий шторм, ты — мой шум без начала,
я в тебе утонул, но остался живым.
Верни моё солнце.

Все города стали похожи на слёзы,
в каждом окне — твой силуэт из угрозы.
Я тянусь сквозь дождь, сквозь миражи и дозы,
чтоб хоть мигом услышать твой вдох.

Помнишь, как солнце горело на кухне?
Как ты смеялась — и лампа потухла?
Я держал тебя — как прощенье и муку,
теперь держу гвозди — они ржавеют, не ранят.
Но верни же моё солнце.

Вернись — не в жизнь, а в тишину моих вен.
Не в тело — в мой сон, где мы оба без стен.
Ты ушла, но оставила след
там, где Бог, если есть, — не прощает измен.
Вернись, моё солнце

Видя картину:
как в сборе семья веселится,
напивается моим любимым вином
и наблюдает в телевизоре передачу о Колизее,
которого наполовину уже нет,
как и моего ощущения реальности —
нахлынула приятная ностальгия.

приятная ли?

полукругом полудрузей
сидим в наполовину оплаченной квартире
и поём песни,
половину слов я не знаю.
половины вина уже нет.
проблемы забуду хотя бы на полдня.

мне позвонил Бог
и рыдающим голосом отца
промолвил, что бабушки моей не стало.
полдесятилетия боролась с недугом —
и вот её нет.

я вспомнил её:
общением — ангел-хранитель,
в канители несчастных событий,
в войске добра — авангардом.
красивая, несмотря на года.
видел её глаза только в старости,
но старой я её не помню.
красива, одета подобающе своим принципам.

и вот она лежит
в больничных тревогах,
почти неспособная встать сама.
была ли немощной?
даже преломляя хлеб со смертью
и еле провожая её до дома,
с каждым разом всё труднее —
она не теряла гордости
и не давала усомниться
в своих красивых, словно песни о настоящих героях, нравах,
сама доползая до места исполнения срочных нужд.

вряд ли немощной она была.

я уехал, оставив её такой.
она знала — что-то знала:
что я умру внутри,
что опущусь до дна.

мы расстались на тяжёлой ноте,
где я накричал:
мол, «моя же жизнь, я знаю лучше, я не такой».
на глазах её шелковые слёзы высыхали —
что, впрочем, моей уверенности
в своей правоте
никак помешать не могло.

уехал далеко:
«никогда вас не вспомню, и слава Отцу на этом.
не хочу вас знать, найду любовь и буду счастлив».
вряд ли.

не замечал, как её опасения сбывались.
и вот, приехав нехотя всех навестить,
так же боясь и нехотя
пришлось пойти к ней в больницу.

как же тут уродливо.
меня тошнит от вида больных.
бабочки в животе кружат вальсом,
боясь признаться мне, кем я стал.

её шелковые слёзы — уже от счастья —
на моём плече,
и купюра с крупным номиналом — в карман.
я плохо тот день запомнил.
только непонятные чувства:
то ли счастья,
то ли страха,
то ли желания закончить
танец блудного, порочного сердца своего.

куда я бегу?
в тот раз я убежал
обратно
в свой уже новый дом.

и вот, услышав о её встрече с Отцом —
что же я почувствовал?
мне казалось — ничего,
оттого себя ненавидел
и казалось, что недостаточно.
хотя как тут вообще может быть достаточно?

из полукруга услышавших наш разговор
наполовину недодруг сказал мне:
«ты можешь не бояться, просто поплачь».
как же я хотел его убить в тот момент —
тут слезами и не пахло,
от чего я себя вроде бы корил.

да так корил себя этот чёрт голимый,
что на похороны даже не приехал,
мол, не успею.
как себя вернуть именно в тот момент,
чтоб там же и сдохнуть,
разбив их лица, руки
и эти стеклянные бокалы с вином,
чтоб те мухи в бокале
не успели бы улететь.

осколками порезать вены,
чтоб встретиться с ней,
чтоб я увидел всех, кто умер мною любимыми,
и чтоб один за одним
они мимо прошли,
чтоб оставить меня с ней.

;

если ностальгия — это чувство прошлого в реальном времени,
то почему оно считается приятным, если это мертвое, которое хрустит сгнившими до костей руками над живым.

Мне говорят: «Есть вечность — без границ,
где нет ни боли, ни конца дороги.
Где мёртвый спит у вечных кромок листв
и ангелы внимают тишине, как Богу».

Они твердят: «Вся жизнь — лишь переход,
а смерть — лишь дверь, за ней начнётся вечность».
Но что за вечность, если мой уход
закончит всё, что знало моё сердце?

Какая вечность, если для меня
погаснет свет, и звёзды рухнут в тёмность?
И даже Бог, что звал меня в слова,
останется молчать, как будто поздно.

Я знаю: будет утро — без меня.
Я знаю: будут жить и те, и эти.
Но что за вечность, если для меня
всё оборвётся в чёрном силуэте?

Я видел вечность — в детских небесах,
в руках любимой, в свете сигареты.
Но вечность рушилась в моих глазах,
когда внутри тушили мои рассветы.

Я верил: вечность — это быть с Тобой,
но я не удержал ни света, ни молитвы.
Я падал, выбирая между болью
и пустотой, где вечность — не открыта.

Они твердят: «Есть вечность — не одна.
В ней каждый найдёт утешенье, силу».
Но для меня — лишь чёрная стена,
и за стеной — не вечность, а могила.

А ведь я жил,
любить горазд я был когда-то,
хоть и знал — в том мало смысла.
Но сердце всё же вырывало крик,
сквозь бездну пустоты искало свет —
отблеск в луже боли.

Но всё прошло.
Венец терновый туже:
где истина вторая от первой не видна.
С каждым ударом молотка, в муке,
гвозди всё легче входят в руки,
пока надежда уходит в тлен,
и кругом — лишь оковы и тени,
оставленные судьбой в смятении.

И на каждого — свой Пилат;
только не в убийстве мученика тут дело —
Иудеи прокуратором есть страх

Я прячусь от Него под одеялом вины…

В час, когда стены молчат, —
я вру Ему шёпотом.

Господи,
я снова не тот, кем прикинулся днём.
Господи,
я снова не тот, кем Ты хотел меня видеть.
Я снова подвёл, не живя эту жизнь.

Ты видел меня, когда я отвернулся — прости.

И не могу я без избитой рифмы любви.
Я вижу Тебя во всём:
в сигарете, в поступке,
в крови и поту.

Желая любви —
и быть сытым только тобой,
веря и молясь Тебе,
я грешен в тоске,
во лжи —
в моём хрипе и вздохах
Не достоин
и стать не смогу.

каюсь — что грешен.
И каюсь — что жизни Твоей не хочу.

Ты отдала мне свет, не жалея дней,
И сердца твоего тепло горело мне.
Ты шла сквозь бури, сквозь тьму теней,
Чтоб оберечь меня от бед.

И нет… и нет… и нет…
Ты не должна мне вечность иль много лет,
Хоть бы день — но правда быть вполне.

Ты шла сквозь будни, шум и пустые слова,
Смеялась, плакала и падала опять.
Жизнь швыряла нас в потоки и дожди,
Но ты держалась, чтобы я смог мечтать.

И нет… и нет… и нет…
Твои руки — крепость, нежности огонь,
Твой голос — тихий мост через течение жизни.
Я вижу в жертве твоей закон:
Любовь — не взять, а жить, чтоб жизнью называться не стыдясь.

Бессонными ночами мы не замечаем,
как уже идёт процесс — Страшный Суд.

Сердце дрожит, будто свеча на ветру.

Не замечая суда, но перенося прогрессию страшных мук,
тени прошлого скользят по стенам души.

Грузом тугим тянем обрывки памяти.
Тварь ли я, или право имею?
Судьи продажные — мы сами себе.
Казнить, помиловать, изгнать или вечно терзаться совестью —
выбирай же, творения венец.

Обожжённый горестью: принять ли тревожный конец?
На краю, где ночь сгибает меня в полёт
Судить я не в силах.
Богом назваться спешим мы — пусть судят зрители, уроды.
Надо проползти этот путь, коль мы сами себе не чужие.

В тёмном городе —
туман, неон, витрины без обличья.
Запах чужого равнодушия
режет память на куски.

Я стою —
как выкидыш из веры и зла,
как будто Бог промахнулся с глиной
и бросил остатки в подвал.

Все верили в свет.
Я — в бетон.
Мне вместо любви
оставили стон.

Пока одни зубрили таблицу —
я вгрызался в челюсти боли.
Пока они маму целовали в щёку —
я учился молчать, когда холодно.

Мне не дали срока —
но каждый день я мотал.
Жевал тоску с макаронами
и молчал.

Даже не Бог,
а кошка со двора —
первая, кто смотрел без осуждения.

С мамой-смертью
в одинокой кухне
мы делим хлеб,
и я молчу.

Будет ли страшно,
в час одиночества,
узнать под конец,
что ты не стал счастливее
той, что курит у остановки
с тремя детьми
и тату под ребром?

Я видел, как сводит с ума
желание жить —
когда жить значит быть не собой.

И вот —
в подвалах души звенит эхо.
Даже Бог там шепчет:
«Не проси. Прощай».

Но я не прощаю.
Я знаю грани.
Если свет — не для нас,
пусть хотя бы петля.

А она…
она курит на морозе,
и мне не нужны слова.
Шлюха ли, мать ли —
кто теперь считает?

Глаза её — синие,
как мои в детстве.

И в этой грязи —
что-то настоящее.
Страшное.
Но прекрасное.

Может,
я бы остался.
Если бы она позвала.